Рубрики

Архив новостей

ТУЧКИ НЕБЕСНЫЕ (с.16 №123, Александр Малиновский)

25.07.2026

ТУЧКИ НЕБЕСНЫЕ

Случилось это осенью сорок четвёртого года.

Мне шесть лет. Лежу утром на печке. Через малень¬кое оконце во двор к соседям Клюевым смотрю, как че¬рез иллюминатор подводной лодки. Там во дворе туман и сумрак. Начинаю фантазировать. Угрюмая саманная банька с кривой трубой в конце двора начинает казаться мне частью выплывающей вражеской подлодки. Почер¬невшая калитка похожа на вход в подводный туннель...
Вдруг слышу всхлипывание. Плачет мама. Быстро од¬ной ногой – на приступок, другой

– на холодный пол. Мама сидит около шестка, смотрит на костерок в печи.

– Мам, ты чё?

Она оборачивается ко мне. Я вижу её заплаканное, как у маленькой девочки, лицо. Молвит тихо, необычно пристально глядя мне в глаза:

– Иди ко мне, сынок.

Я подхожу совсем близко, не понимая, в чём дело.

– Вот видишь, – говорит она и показывает в печь, – дым уходит в трубу. А потом – в небо. А там, в небушке, он попадает в тучки. – Она многозначительно поднимает указательный палец над своей головой. Я слушаю и не могу сообразить, о чём она?

– А тучки гуляют по всему свету. Они странники! – сказала так и посмотрела на меня в упор.

– И чё, мам? – не выдерживаю я.

– Эти тучки, могут увидеть нашего отца на фрон¬те! – голос у неё становится вкрадчивым, незнакомым...

Я вздрагиваю. Мне становится не по себе.

– И чё? – терзаюсь я.

– Проси отца, чтобы он не печалился за нас. Мы-¬то выдюжим. Только бы он остался целым. И вернулся домой. Говори это дыму, а он передаст через тучки отцу на фронт. Помнишь, как он всегда любил смотреть на небо, на тучки небесные. Не знаю, как там теперь, на войне, смотрит ли в небо?.. Но ты говори! Чтобы он знал: мы его ждём!

– Мамочка, ты заболела? – вырывается у меня.

Она, сверкнув глазами, требует:

– Говори!

Я невольно подчиняюсь. Под прожигающим взгля¬дом её немигающих глаз начинаю твердить, как молитву:

– Папочка, родненький! Мы помним тебя! Мы ждём тебя! Возвращайся!

У меня начинает дрожать голос, губы деревенеют.
Смотрю в мамино лицо, в нём ни кровинки. Одни глаза мерцают бездонно. Я в них растворяюсь, как в дыме. Уже не чувствую себя. Я весь во власти мамы...
Мама кивает мне одобрительно. И я снова обращаюсь к дыму, к папе:

– Бей этих гадов немцев! Не давай им спуску. Победи и скорее возвращайся домой!

Мне кажется, что сказано мало. Я добавляю:

– Силы небесные, тучки гремучие, разразите врагов наших насмерть!.. А папе помогите!

Я ещё что-то говорю. Тороплюсь. Ведь дрова уже дого¬рают в печи... Скоро дым кончится. А тучи могут уйти... Шлю скороговоркой страшные проклятия немцам, кото¬рых никогда не видел... Я не могу уже говорить членораз¬дельно. Начинаю мычать. Меня трясёт... Мама обнимает меня. Мы плачем...

Писем от отца так и не было. А вскоре я увидел живых немцев, пленных. Они шли вдоль нашего огорода колонной. К водокачке, от которой потом начали копать траншею для труб, чтобы подать воду на железнодорожную станцию.

Немцы шли понуро. Передо мной мелькали непри¬вычные щетинистые лица. Вели их всего четверо наших солдат, по два с каждой стороны.

Злость нашла на меня:

– Ах вы! Я вам!.. За всё!..

Не помня себя, я схватил ком глины. Увесистый такой! И с силой швырнул в ближайшего тонкошеего фри¬ца, замаячившего передо мной, как вышелушенный, бол¬тающийся из стороны в сторону подсолнух. Немец вяло попытался уклониться. Удар пришёлся по спине. Глухо шмякнулась глина о серую шинель.
Фриц споткнулся... Это подхлестнуло меня, я бросил¬ся за следующим комом рыжей глины. Никто не крикнул, никто ничего не сказал...

Сильная оплеуха мотнула меня в сторону. Я обернулся. За моей спиной стояла моя мама. В левой руке у неё был узелок с варёными мелкими картофелинами.

Край колонны смешался, замелькали протянутые руки... Мама приблизилась к идущим по дороге. Отдав узелок в толпу, отошла в сторону.

Когда я вновь взглянул на маму, она молилась. Я не мог понять, зачем она это делает? За кого молится? Теперь она стояла у дороги на возвышении. Измождённая, в полный рост. Моросил дождь...

– Может, и наш отец – вот так? Не дай Бог, – сказалa она, глядя в хвост уходящей колонны. И снова начала молиться.

А серая вереница сгорбленных чужих людей, мало похожих на громких завоевателей, как едкая гусеница ползла по осклизлой осенней дороге. И никто из немцев не смотрел в небо, как это делал мой отец. Они будто боялись, что набухшие осенней тя¬жёлой влагой тучи не выдержат всей тяжести проклятий, которые я наговорил перед печкой. И обрушат карающий поток свой! И этот поток смоет разом всех немцев с наше¬го высокого волжского берега!.. И не будет невесть откуда взявшейся тут, у нас этой жуткой колонны...

...А вдоль дороги под дождём стояли, как и моя мама, другие наши женщины. Кто в куртёнках, кто в фуфайках. Как статуи. Только живые. Смотрели молча со своей вы¬соты. Одни женщины просто стояли. Иные молились.

Мужчин у нас на нашей улице не было. Все на войне. Кроме бородатого деда Ивана Саушкина. Он ещё на Первой Германской войне потерял обе ноги. В последнее время дед Иван редко выезжал на своей тележке за ворота. А в такую осеннюю слякоть и вовсе не смог...

Александр Малиновский

Назад